Жёлтый облом

Электричка ползла среди летних холмов жаркой, потной змеёй, вбирающей в себя людей в городе и изрыгающей их по полустанкам среди рощ и полей пригорода. Гомон голосов почти убаюкал Людмилу, усталость давно стала её незваным спутником: много хлопот, то одно, то другое, надо съездить в отпуск, отдохнуть. Эдуард на днях выслушал её нытьё по этому поводу, коротко ответил: «Я пришлю Зинаиду», — и на этом всё. Людмила лениво размышляла об Эдуарде. Она повидала немало людей, ожидающих, что всё будет так, как они того хотят. Эдуард же просто не допускал мысли, что может быть как-то иначе. И всё происходило именно так — вот что самое удивительное.

Она чуть в полудрёме не проехала свою станцию, расписание на которой не менялось годами, — для многих местных оно превратилось в своего рода часы, часто встречи назначали «после первого утреннего». Сошла с поезда, пересекла небольшую площадь, по периметру которой расположились магазинчики. Там был магазин футболок, но не было магазина джинсов, был магазин цветов, но не было кондитерского. Возможно, они были в городке по течению путей выше или ниже. Она пошла по тропинке, бегущей от площади через поля, полесок, берег озера, и пришла к усадьбе, в глубине которой стоял дом.

Половина дома принадлежала ей, шеф-хирургу в областной больнице. Другая половина дома принадлежала Эдуарду, троюродному кузену по дедовской линии. Дом достался им в наследство. Уживались они друг с другом хорошо — и потому, что дом был большим, и потому, что не имели привычки совать нос в чужие дела, каждый жил своей жизнью. Относились к вынужденому сожительству с уважением и полным пониманием. Обитатели обоих половин спокойно ходили друг к другу и делили общие помещения.

Дом окружал сад, в глубине которого стояли и другие постройки. В дальнем углу в растительности утопали гостевые бунгало. Чуть поближе, у самой ограды, располагался гараж, на нём располагались апартаменты с небольшой верандой. Винтовая лестница тихо вилась прямо к воротам гаража. Бывшую каретную занимала Зинаида — во всех смыслах примечательный персонаж.

Людмила знала о ней два факта. Факт первый: до её спальни долетало радио «Шансон», не перестающее играть у Зинаиды в гараже-мастерской. Факт второй: Эдуард ценил её таланты и услуги. После сеансов с ней Эдуард молчал с окружающими менее напряжённо, чем обычно. Больше о Зинаиде она не знала ничего. Эдуард мог бы куда больше рассказать, если б он захотел. Но на это мало шансов. Практически никаких.

Переступив порог, запульнув туфли куда-то в угол прихожей, Людмила упала в кресло и долго сидела в сумерках, потирая ноги. «Интересно, — подумала устало Людмила, — чем мне может помочь Зинаида? Она же вроде в гараже торчит всё время?» Надо пересилить себя и пойти в душ. Но в кресле так удобно, так уютно. Людмила почти заснула, но в какой-то момент вздрогнула, усилием воли выпихнула себя из уютного кресла и побрела в душ, по пути расстёгивая блузку.

Из душевой — крошечной комнатки при гардеробной — она вышла, вытираясь на ходу. Бросив мокрое полотенце на пол, стала выбирать сорочки. Ей приглянулся насыщенный жёлтый цвет нежной шёлковой материи. Надев её на себя, она посмотрелась в зеркало: рыжие длинные кудрявые волосы, чуть раскосые зелёные глаза, большая грудь. Людмила осталась собой довольна. Взяв чистое полотенце, она стала наматывать его на голову. Душ её взбодрил, и она почувствовала себя лучше.

Гардеробная Людмилы представляла собой особый мир — какой обычно бывает у мужчин, скрывающихся в своих гаражах от враждебного внешнего мира. Тут был и шкаф с одеждой, и комоды, косметическое зеркало с пуфиком перед ним, и маленький холодильник с напитками, весь в магнитиках от разных поездок. Предметы одежды лежали то там, то сям — в художественном беспорядке. В гардеробной были три двери: одна вела на маленький балкон, вторая — в спальню, третья — в коридор.

И теперь она тихо открывалась. На пол со стуком встал чемоданчик — в таких мастеровые носят инструменты. Вошла Зинаида: женщина чуть за сорок, крепкого сложения, округлые женственные формы, чёрные волосы с фиолетовыми прядями, чёрные тени, фиолетовая помада на губах, фиолетовый лак на руках. Она была привлекательной, но этого никто не замечал — властная осанка и повадки затмевали её красоту от других. Чёрный топ и джинсы, тяжёлые кожаные сапоги довершали образ.

Она сняла куртку-косоворотку, аккуратно повесила её на плечики, а плечики — на стену у двери. И лишь потом посмотрела на Людмилу — осмотрела её внимательно, сверху вниз, задержавшись взглядом на жёлтом шёлке, скользнула вниз по ногам, снова лицо, кивнула. Людмила так и осталась стоять с поднятыми руками, поддерживая полотенце на голове.

— О. Госпожа сегодня хотеть боль и унижение? Яволь.

Зинаида опустилась на одно колено. Расстегнула замки чемоданчика. Достала кожаные ремни — аккуратно, будто хирург инструменты.

— Госпожа стоять смирно. И не говорить.

Поднялась с ремнями в руках.

— Я начинать. Если госпожа забыть — я напомнить. Если госпожа передумать — молчать. Боль прийти — терпеть.

Щелчок ремня.

— Руки за спину!

Когда много лет работаешь с теми, кто прислушивается к твоим словам и делает так, как ты пожелаешь, то в первые мгновения теряешься, когда тебе кто-то приказывает властным тоном. И привычка к субординации не помогает — наоборот, тень авторитета Эдуарда застилает глаза. Людмила в каком-то трансе опустила руки за спину. Жёлтый шёлк на голом теле — тонкий, почти прозрачный, кожа пошла мурашками. Раздался щелчок за спиной — первый ремень лёг на запястье. Не туго. Пока — только обозначить границу.

— Гут.

Зинаида обошла Людмилу — шаг влево, шаг вправо, осмотрела её, как скульптор глыбу мрамора перед работой. Поправила бретельку на плече Людмилы — сухое движение, без нежности. От неё пахло табаком, кожей и полиролью.

— Сорочка жёлтый — это цвет печени. Госпожа решить выпускать желчь.

Зинаида коротко усмехнулась. Из чемоданчика достала кожаный ошейник без заклёпок — узкий, строгий.

— Госпожа голову наклонять.

Людмила всё в том же трансе наклонила голову. Щёлкнула застёжка ошейника. Пальцы работали привычно быстро — Зинаида отступила на шаг.

— Теперь ощущать правильно. На госпожу порядок больше не давить.

Зинаида пальцами одной руки сжала край сорочки у лопатки, пальцами другой — у поясницы. Ткань натянулась.

— Я дать госпожа выбор. Только один выбор.

Она отпустила ткань, обошла Людмилу и посмотрела ей в глаза.

— Или госпожа снять сорочка аккуратно — и мы начинать работа с голый спина. Или я работать по сорочке, и сорочка в клочья. Госпожа решать; снять — кивни.

Голос звучит ровно, по-деловому. Людмила покорно кивнула. Зинаида расшнуровывала бретельки у сорочки, и та упала молнией, шурша, оголяя тело, набухшие соски. Зинаида подобрала сорочку, аккуратно сложив, положила её на пуфик. Вернулась с коротким хлыстом в руке — чёрная резина, лакированный деревянный черенок.

Провела кончиком ручки по ключице до ложбинки между грудей, вниз по животу — не касаясь, по воздушной линии.

— Маленький соски сказать нам: госпожа не врать. Они сказать — да, я голодная.

Зинаида прошла за спину Людмиле. Хлыст рассекал воздух, разминаясь.

— Стоять смирно. Руки не прятать. Спина — терпеть мой удар. Я бить нихт больно. Я бить ровно.

Хлыст нежно приобнял Людмилу за поясницу. От неожиданности она дёрнулась всем телом. Зинаида опустила хлыст, провела рукой по пояснице Людмилы — чёткие, целеустремлённые, как у врача, движения.

— Ш-ш-ш. Стоп. Нарушение. Госпожа дёргать — это дырка в ритм.

Зинаида убрала хлыст в чемоданчик, достала кожаную полоску с кольцом — длинную, с пушистой опушкой. Людмила настороженно следила за ней глазами.

— Когда госпожа дёргать — программа ломаться. Значит, менять инструмент. Госпожа учить терпеть не боль. Госпожа учить терпеть своя глупость.

Зинаида провела опушкой по внутренней стороне бедра — вверх, три сантиметра не доходя промежности.

— Молчать. Пока я не решить — что давать.

Людмила начала закипать, но затем закусила губу. Она задумалась — может, так и надо? — и растерялась ещё больше. Зинаида с интересом наблюдала за Людмилой: желваки на скулах ходят, губу закусила. Коротко усмехнулась. Убрала опушку.

— О, госпожа сердится? Маленький бунт кусается внутри?

Зинаида снова вернулась к чемоданчику, достала другой предмет — узкий кляп-гаг из чёрной резины на ремешке, с дырочками для дыхания.

— Если госпожа кусать губа — завтра госпожа ходить с ранка. Люди спрашивать: «Людмила, что случился?» И госпожа не знать — как сказать.

Поднесла кляп к лицу Людмилы. Та скосила на него глаза и немного отшатнулась.

— Выбирай: или госпожа открывает рот, я вкладывать кляп — и спокойно работать спина. Или госпожа перестаёт кусать — я давать массаж плечи.

Зинаида помолчала, смотря прямо в глаза Людмиле, спокойно продолжила:

— Выбор простой. Тыщ-или-тыщ.

Людмила открыла рот, чтобы спросить, что здесь, собственно, происходит, но слова застряли под взглядом Зинаиды, от её тонкой улыбки одними уголками рта — побежали мурашки. Зинаида восприняла открытый рот как согласие, подошла вплотную к Людмиле и заложила кляп в рот одним ловким движением, зафиксировав ремешком на затылке. Проверила натяжение — два пальца под лямку, кивнула.

— Гут. Рот харашо. Как конверт — закрытый, но можно дышать.

Отошла на шаг, взяла снова хлыст — взмах, удар приходится на правую ягодицу, сухо, звонко. Второй — чуть левее, глуше.

— Через пять удар — гладить. Через пятнадцать — ещё гладить. Потом — чай.

С каждым ударом Людмила морщилась, кусая кляп. В её голове закипала каша от абсурда происходящего, Эдуарда, усталости, злости на эту Зинаиду, которая лупит её (её!) по заднице как… как… как того, кого лупить никак нельзя!

После седьмого удара наступает пауза, хлыст отложен. Зинаида провела ладонью по горячей коже — от поясницы до бедра, сухо, без нежности, как мастер проверяет заготовку.

— Харашо. Семь — чёткий. Спина — тёплый, как печка.

Взяла из чемодана баночку, открыла — в комнате повеяло травами и воском. Тёплый бальзам тщательно растирался между руками.

— Госпожа выбирать жёлтый — я выбирать лечить чёрный. Традиция.

Зинаида начала втирать бальзам в места ударов — уверенно, глубоко, без лишней ласки. От ягодиц вверх, к пояснице, потом к плечам — захватывая шею, основание черепа, как делают массажисты в салонах.

— Это не нежность. Это патент. Мой мазь снимает синяк за три часа.

Пальцы надавили на точку между лопаток — держит семь секунд.

— Дышать. Носом — вдох. Ртом — выдох. Глаза не закрывать.

Её уверенные движения успокаивали. Мазь пощипывала — от этого становилось приятно. Людмила, несмотря на приказ, закрыла глаза. Зинаида отметила это — и цокнула языком. Пальцы остановились.

— Яволь, майне фройляйн. Нарушать много. Что мы говорить про глаза?

Убрала руки, вытерла их салфеткой — спокойно, тщательно, выкинула салфетку в корзину. Подошла к Людмиле и внимательно рассмотрела своими стальными серыми её зелёные живые глаза.

— Вопрос первый: почему госпожа сегодня надевать жёлтый? Ты говорить. Кляп — я снимать.

Медленно расстегнула ремни, аккуратно, не торопясь. Людмила вздохнула свободнее, Зинаида смотрела на неё не насмешливо, не холодно — выжидающе, как врач смотрит на неожиданную реакцию пациента.

— Я спрашиваю — не для любопытство. Я спрашиваю — для калибровка.

Убрала кляп в чемодан, села на стул напротив — поза свободная, руки на коленях. Не торопит.

— Если госпожа не знать ответ — госпожа так и сказать: я не знать. Это честно. И я выбирать другую грань.

Смотрит прямо на Людмилу.

— Ты слышишь? Я не наказываю за «я не знать». Я наказываю за враньё.

Людям, далёким от мира кожаных ремней и плёток, действия Зинаиды могут показаться странными. Искусство мастера заключается не в нанесении ударов — с этим любой любитель справится, — а в умении держать ситуацию и клиента под контролем. Но ситуация явно выходила из-под него, и Зинаида не понимала причины этого — её это начинало беспокоить. Людмила вспыхнула.

— Да ты вообще, что творишь? Зачем это? Ты кого вообще собралась наказывать? Ты… Ты… — Людмила задыхается от возмущения.

Зинаида замерла. Её глаза сузились, но не от злости — от интереса. На несколько секунд стало совсем тихо. Она медленно поднялась. Подошла вплотную — почти нос к носу.

— А.

Длинная пауза. Голос — тихий, с холодным акцентом.

— Ах, вот где у госпожи сидит боль. Не в спине — в языке.

Отступила на несколько шагов. Щёлкнула замками чемоданчика.

— Когда инструмент кричит на мастера — мастер проверять инструмент.

Подошла и сняла ошейник с шеи. Людмила возмущённо повела шеей и тряхнула кудрями.

— Я не буду наказывать, госпожа. Ты хочешь драку — ты её получать, но не игра.

Расстегнула ремни на руках. Людмила начала растирать запястья. Зинаида убрала всё в чемоданчик. Застегнула замок. Повернулась к двери.

— Игра — закончена. Ты вышла из роли — значит сеанс пустой.

Подошла к стене, аккуратно сняла куртку с плечиков, надела её, аккуратно застегнула. И лишь потом обернулась к возмущённо дышавшей Людмиле, которая бросает ей вслед:

— Эдуард мне тебя рекомендовал! Зинаида придёт, выполнит свою работу. Молча, не задавая вопросов. А ты только и болтаешь. Рот затыкаешь. И это… кнутом! — передразнивая Зинаиду: — «Тыщ-тыщ».

Зинаида медленно закрыла дверь, замок двери мягко щёлкнул, и она вернулась к стулу. Села. Некоторое время молчала, глядя в угол, потом посмотрела на Людмилу исподлобья. Коротко рассмеялась — невесело, но и не зло.

— Эдуард меня долго лет отбирать. Он знает — какой я инструмент. Какой гранью я режу. И как я говорю.

Наклонилась вперёд к Людмиле, и та отступает на шаг.

— Тебе он сказать: «Зинаида молчать и ровнять». А сказать — какой жёлтый? Про психологию?

Выпрямилась. Людмила смотрит на неё в недоумении.

— Жёлтый? Какой жёлтый? Какая психология? — прерывисто дышит. — Убирайся! И барахло своё забери!

Зинаида замерла. Потом медленно расстегнула куртку — положила её на стул. Села обратно. Бросила через сжатые губы тихо, спокойно:

— Нет. Я не уйду.

Достала пачку табака, но не стала закуривать. Стала мять самокрутку пальцами.

— Слушать меня, Людмила. Когда ты орёшь — я не обижаюсь. Когда ты психуешь — я не пугаюсь.

Медленно, спокойно закурила — короткая затяжка. Людмила вспыхнула от такой наглости, но промолчала.

— У тебя — срыв. И я тебя не бросать в срыв. Не потому, что ты хозяйка, — а потому что Эдуард мне доверять.

Выдохнула дым в сторону. Людмила поморщилась, наблюдая, как клубы дыма поплыли по её гардеробной.

— Я посидеть тут пятнадцать минут. Ты молчать. Я молчать. А потом ты скажешь — что тебе надо на самом деле, договор?

Людмила поджала губы, схватила сорочку, швырнула её в шкаф, сдёрнула с вешалки халат — та упала со стуком, — обошла быстрым шагом Зинаиду стороной, захлопнула дверь в ванную, щёлкнул засов, включилась вода. Она стала энергично намыливать себе голову — смыть поскорее этот бред, — говоря про себя, но достаточно громко, чтобы в гардеробной было слышно:

— Вот сучка немецкая… ну Эдуард… Ну удружил…

Послышался осторожный стук в дверь ванной. Негромко. Не настойчиво.

— Людмила.

Пауза. Слышен только шум воды.

— Я оставить чайник на плите. Зелёный с чабрецом. Ты не пей — если не хотеть. Но я поставить.

Пауза.

— И… я не уходить. Биться в двери не буду. Но я буду сидеть в гардеробной, пока ты не выйти. Нельзя бросать клиент вот так.

Чуть помолчала, добавила тише, почти без акцента:

— Эдуард умеет подбирать инструмент под сложную деталь. А ты — сложная. Я это вижу. И я не выкидывать бракованную деталь. Я подтачивать.

Скрипнул стул в гардеробной. Людмила подставила голову под струи.

— Позвоню Эдуарду, пусть сам забирает свою полоумную козу австрийскую.

Было слышно, как Зинаида наливает себе чай в чашку тонкой струйкой.

— Чайник не выливай. В холодильнике — творог для оладьи, я купить, когда шла. Ужин себе делать. Обязательно.

Людмила начала энергично намыливать тело.

— Чайник… Щас закончу мыться, возьму чайник, отнесу Эдуарду и вылью ему на его тупую башку!

Послышался короткий смешок.

— Чайник есть заварочный, фарфоровый, и разбивать его жалко. Ты брать хороший чугунний сковородка. И Эдуарду по затылку — звонче будет!

Людмила замерла, потом обернулась к двери и выпалила:

— Убирайся! Сеанс окончен. Собирай свои манатки и вали. Это приказ!

Повисла тишина. Только шумела вода. Потом со звоном опустилась чашка на блюдце, застегнулись замки чемодана — отчётливо, без суеты, как всегда точные движения Зинаиды. Послышались ровные шаги в коридоре, затем голос, уже из дверей, издалека. Спокойный. Без обиды.

— Яволь. Я слушаться. Приказ есть приказ, госпожа Людмила. Когда хотеть настоящего — не лаять, а тихо приходить — звони.

Тихий щелчок закрывшейся двери. Людмила выдохнула, продолжая яростно мылить тело. На столе в кухне ждал её изящный чайничек из гжели с душистым чаем. И блюдце с оладьями.