Проводник в миф

После душа Людмила, закутанная в тёплый бежевый халат, сидела на кухне и пила чай, который оставила ей Зинаида в чайнике из гжели. Поначалу она хотела чай выплеснуть в раковину, но аромат его ей понравился. Она сделала глоток-другой. Теперь она сидела, смотрела на чайник, вспоминая их встречу. Красивые синие узоры на боках чайника успокаивали её. Не слишком ли невежливо обошлась она с Зинаидой? Да, поступок Зинаиды шокировал Людмилу, но она наверняка не имела ничего плохого в виду и на свой лад пыталась ей помочь. Людмила вздохнула. Внутри неё проснулась маленькая девочка, нашёптывающая: "О нет, хорошие девочки так не поступают с другими!" А как в таких ситуациях поступают эти самые хорошие девочки? Людмила решила сходить в подвал и попросить у Зинаиды прощения, а заодно и чайник вернуть. Недолго думая, она схватила чайник, сполоснула, вытерла, достала из шкафа первую попавшуюся упаковку шоколадных конфет и, в чём была, вышла в коридор.

В подвал вела широкая лестница, сбегающая вниз полукругом. По краям мраморных ступенек ещё виднелись латунные кольца, удерживающие прутья, на которые когда-то натягивали ковёр. Людмила спускалась по ступеням босиком, ощущая подошвами холодный мрамор, разглядывая их. "Сколько же лет дому?" — мимолётом подумала она. — "Что тут было раньше? Кто спускался по этой лестнице, когда тут лежал ковёр? И зачем?" Внизу лестница переходила в прохладный каменный пол. Подвал был старый, его толстая кирпичная кладка кое-где осыпалась, под его сводами горели редкие лампочки. Но воздух, на удивление, был сух и свеж, пахло травами и благовониями. Она направилась к полуподвальной комнате под верандой, в которой ещё ни разу не была, и, боясь заблудиться в этих помещениях, ускорила шаг, стараясь быстрее найти дверь.

Она остановилась перед тяжёлой дубовой дверью. На мгновение ей захотелось всё бросить и убежать обратно, но маленькая девочка внутри неё хотела принести извинения и всё объяснить. Руки были заняты чайником и конфетами, поэтому Людмила толкнула дверь босой ногой. Дверь поддалась, и она протиснулась спиной в проём. Это был не самый вежливый и, главное, безопасный способ входить в незнакомое помещение. Людмила увидела недалеко от двери толстую столешницу, встроенную в стену или просто приставленную к ней вплотную. Вдоль неё стояли высокие деревянные табуреты. Она поставила на столешницу чайник, рядом положила коробку конфет. Потом огляделась.

Перед ней открылась большая комната, скорее даже студия. Деревянные балки под потолком убегали от двери в полутёмную даль к противоположной стене, в которой располагалось несколько окон с мелким переплётом и полукруглым верхом. С балок свисали тёмные лампы-конусы, индустриальные, холодные. Пол укрывал толстый жёлтый ковёр, делая шаги бесшумными, вскрики неслышными, всем своим видом говоря: "Тут уютно, ступи на меня." Он казался хищным цветком, поджидающим неосторожную любопытную мошку, чтобы утащить её в свой мрачный мир, мир подчинения, боли и унижения. Его насыщенный янтарный оттенок предупреждал.

Обстановка неуловимо напоминала мастерскую. Выделялся огромный шкаф, стоявший у стены. Подобные шкафы можно было встретить в столярных мастерских: в середине красовалась витрина с рубанками, по бокам были дверцы, а вдоль шкафа тянулась узкая столешница. Под ней скрывался комод с многочисленными ящичками. В полутьме невозможно было рассмотреть, что за инструменты находились внутри витрины. На некотором расстоянии слева от шкафа стояла тумбочка с лампой под зелёным абажуром. Свет лампы делал комнату менее тёмной. Недалеко от тумбочки стоял топчан. На нём, подобрав ноги, сидела неясная фигура, как показалось Людмиле, в тёмном балахоне. Фигура внимательно рассматривала Людмилу. Тишина затопила комнату. Только где-то тихо тикал маятник. Тик. Так. И снова тик.

Неизвестно, сколько бы это продолжалось, но раздался удар, сотрясение от которого Людмила ощутила ступнями через каменный пол. Она вздрогнула, оглянулась на дверь, та захлопнулась. Она повернулась к фигуре обратно, собралась духом и сказала:

— Добрый вечер. Извини за позднее вторжение, я думала, тут будет Зинаида. Я хотела с ней поговорить.

Некоторое время тишину нарушало лишь тиканье часов. Потом Людмила услышала низкий женский голос, глубокий, но довольно приятный.

— Её нет, и сегодня не будет. Но я могу ей передать, что ты заходила.

Фигура шевельнулась, слезла с топчана и вступила в полукруг света. Показалась молодая женщина в толстовке, надетой на голое тело, и фиолетовых шортиках, тоже босая, как и Людмила. Округлые формы, приятное лицо с мягкими чертами, но тяжёлый взгляд тёмных глаз говорил о нелегко прожитых годах. Она откинула капюшон и помотала головой, длинные чёрные волосы разметались по плечам.

— Меня зовут Жилетт, я хранительница этого места. И племянница Зинаиды. — Скривив чуть пухлые губы в едва заметной усмешке на слове «племянница», она немного склонила голову, рассматривая чайник и конфеты.

— Бери табурет и садись. У нас без церемоний. А тебя как зовут? Хотя я, наверное, знаю.

Она улыбнулась, вспомнив недавний монолог Зинаиды про этот рыжий комок нервов. Зинаида бегала от стены к стене, жестикулируя руками, чем шокировала Жилетт. Она до этого знала Зинаиду как человека, остающегося хладнокровным и спокойным в любой ситуации. "Он заслужил сковороду по его глупый голова" и другие ругательства сыпались из неё. Закончилось всё чаем и коньяком: "О, этот шнапс есть не так плох!"

— Ты Людмила, да?

— Да. — Людмила помялась. — Я вот чайник... Вернуть.

Жилетт снисходительно, на правах хозяйки, улыбнулась и пошла в подсобку. Послышался щелчок, шум закипающей воды, стук посуды. Она принесла чайник с кипятком, заварку, две кружки. Выдвинула табурет и села за стол, заварила чай. Людмила в это время рассматривала большой шкаф, стоявший напротив них. Но вместо рубанков, оказывается, в нём стояли фаллосы разных форм и размеров. В неверном свете Людмила сумела это рассмотреть.

— Рубанков вы не держите, — усмехнулась она.

На лице Жилетт появилось понимающее выражение. Людмила подошла к шкафу, как исследователь, вдруг обнаруживший жука, которого он ещё никогда не видел, и стала с интересом рассматривать предметы, плётки и другие мелочи, которые она видела впервые в жизни. Она осторожно попыталась открыть шкаф, но Жилетт зашевелилась, медленно встала, лениво с грацией кошки подошла к Людмиле. Та ощутила приятный аромат тонких духов.

— Руками трогать только, если разрешу. — Жилетт положила осторожно руку на плечо Людмилы. — Ты хочешь что-то определённое посмотреть?

— Мне просто интересно, — ответила Людмила, рассматривая всё с отчётливым интересом. — Фаллосы и малые, и большие… а этот пристёгивается?

Жилетт открыла дверцу, взяла в руки тот фаллос, похожий на настоящий, с кожаными регулировочными ремнями.

— Этот да. Надевается. Весит прилично. Не для новичков. У нас его просят редко, когда приезжают гости с особыми запросами. Хочешь попробовать?

Людмила медленно покачала головой и зачарованно осматривала витрину дальше. Лакированные бусины, нанизанные на шёлковый шнур. В самом низу лежали крупные шары из тёмного дерева, отполированные до блеска. Жилетт окинула их взглядом, укладывая фаллос с ремнями обратно на полку.

— А эти для тренинга. Гость держит в руке, пока хозяйка с ним работает. Не ронять. Не сжимать. Просто держать. Если удержишь до конца, то получишь маленькую награду. Если нет, то наказание, — тихо пояснила Жилетт. — Тяжёлые, особенно если на ногу уронить.

— Маска с прорезью для глаз… и круглый рот? — Глаза Людмилы непроизвольно расширились от удивления, когда она заметила чёрную маску в глубине шкафа.

Что тут делает компрессионная маска? Потом присмотрелась: маска сделана из чёрной кожи. Жилетт сняла её с крючка. Кожа грубая, с внутренней стороны выстелена мягким красным бархатом, на затылке два ремешка, пряжки из меди.

— "Молчальница госпожи". Круглый рот это для дыхания, но не для слов. Надевают тем, кто приходит просить, а не требовать. Или тем, кто слишком много говорит не по делу.

Жилетт улыбнулась лишь губами и провела пальцем по кромке прорези для глаз. Людмила покачала головой, потом отошла от шкафа к столу, взяла в руки чашку, задумчиво сделала глоток. Жилетт убрала маску на место и прикрыла дверцу шкафа.

— До седых волос дожила, а не знала о таком. Целый новый мир. А как... Насчёт массажа? Или это теперь больше не практикуется?

Людмиле захотелось обычного массажа. Простого. Классического. Без этого всего. Жилетт посмотрела на Людмилу с любопытством.

— Массаж это язык, на котором я говорю без слов. Ты пришла босиком по холодному полу. Замёрзла? Могу согреть плечи. Или всё сразу, если захочешь. Но одно условие: ты не закрываешься. Я чувствую руками. Если не расслабишься, ничего не выйдет.

— Хорошо, — Людмиле было не по себе от обстановки, но массаж дело привычное, и ей хотелось расслабиться. — Я... попробую.

Жилетт кивнула, двигаясь снова по-кошачьи, взяла стул и поставила его почти по центру ковра.

— Садись. Спиной ко мне. Я начну с плеч. Если будет холодно, скажи. Если захочешь остановиться, просто скажи "стоп". Без пояснений.

Людмила молча села на стул. Жилетт положила неожиданно тяжёлые, но тёплые ладони ей на плечи. Начинает разминать, медленно, сильно. Пальцы бегут вдоль позвоночника, осторожно, давая привыкнуть.

— Спина у тебя… умная. Боится, но разговаривает. Я такое люблю.

Через несколько минут говорит почти шёпотом:

— Я не знаю, что у тебя в голове. Но плечи говорят: ты не злишься. И не боишься. Просто… устала быть сильной на людях. Я угадала?

Людмила молча кивает. Пальцы Жилетт мягко сходятся на загривке Людмилы, чуть надавливают на место, где шея переходит в голову. Секунды две они ждут, давая телу сказать "да" или "нет". Потом переходят к плечам, массируя глубже, увереннее.

— Сильным быть на людях это работа. Тяжёлая работа. — добавляет Жилетт чуть тише. — Здесь можешь быть не сильной. Я не запомню. И не расскажу. Никому.

Людмиле нравятся уверенные движения Жилетт. Её тело расслабляется, она теряет равновесие, подаётся немного назад, к Жилетт. Та мягко, но настойчиво ладонями восстанавливает прежнее положение.

— Хорошо. Я держу. Дыши глубже.

Людмила пробует дышать глубже. Жилетт чувствует, как дыхание уходит вглубь её тела, плечи опускаются, позвоночник становится мягче. Продолжает массаж: большие пальцы бегают вдоль лопаток, потом поглаживают основание шеи.

— Ты хорошо идёшь. Тело знает, как пускать.

Убирает руки, медлит, потом идёт за чайником. Разливает остатки по кружкам, протягивает кружку Людмиле.

— На, глотни. Чай стынет. А силы ещё пригодятся.

Людмила берёт кружку и пьёт чай маленькими глотками. Когда она опускает кружку на колено, Жилетт подходит ближе, осторожно кладёт ладонь ей на плечо, вздыхает, медлит и произносит:

— Мы не смогли тебе помочь. А ты нуждаешься в помощи. Мы не справились.

Людмила накрывает ладонью руку Жилетт на своём плече.

— Ничего страшного, такое случается. Я не держу обиды на вас.

— Но есть ещё одна возможность... Если захочешь ей воспользоваться и сможешь это сделать, то станешь кем-то другим... Кто справится со всем этим. — Жилетт чуть сжала плечо Людмилы.

— Что ты имеешь в виду? — сердце у Людмилы забилось чаще.

— Ты готова узнать о себе что-то новое? Или вспомнить забытое? Я могу провести тебя в одно место... Можно и так сказать. Но ты должна сама захотеть. По-настоящему захотеть. Если не захочешь сейчас, то мы просто допьём чай и вернёмся к этому разговору потом. Или не вернемся.

Людмила размышляла. Тон, которым это было сказано, говорил о том, что речь не просто о прогулке. С другой стороны, а что она теряет? Последние события дали ей понять, что самое трудное для неё было доверять другим. Так может просто довериться? Здесь и сейчас? Возможно, она пожалеет об этом завтра. Вот она, фраза-убийца. Быть примерной. Соответствовать. Ты должна. Людмила встряхнула головой, выдохнула и со смелостью, которую поверхностный наблюдатель в ней даже не заподозрил бы, нырнула в омут.

— Хорошо... Я согласна. — Она допила чай и поставила кружку на стол, потом выпрямилась и сложила руки на коленях.

Жилетт мягко взяла за запястье Людмилу и потянула её за собой. Людмила больше не сопротивлялась, решив довериться Жилетт. Она послушно встала и стала ожидать дальнейших указаний. Жилетт, отпустив её руку, повернулась и пошла к двери. Поколебавшись мгновение, Людмила пошла за ней. Они вышли в тёмный коридор, прошли мимо кладовок, повернули и остановились в тупике, где не было ни дверей, ни проёмов. Жилетт пошарила рукой по стене, чиркнула спичка, зажглась небольшая лампа, висевшая на стене. В её неровном свете стал виден проход у стены в самом углу. Жилетт сняла лампу с крючка, направилась к проёму. Из него пахло старым деревом и пылью.

— Настоящие двери не всегда там, где их видно. — Заглянула в темноту, потом обернулась к Людмиле. В полутьме её глаза блестели. — Пойдёшь за мной?

Людмила оглядела открывшийся проём, оглянулась и вошла в него за Жилетт. Они попали в небольшую комнату без окон, заваленную старыми ящиками, парусиной, сломанной садовой мебелью. Пыль стояла в воздухе столбом. В дальней стене была тяжёлая деревянная дверь, она доминировала над всей комнатой. Когда они подошли к ней ближе, стала видна латунная ручка. Зеленоватая патина покрывала её.

— Видишь? — почти шёпотом сказала Жилетт. — Здесь была дверь, когда дом только строили. Потом заложили. Но проход остался.

Она поставила лампу на один из пыльных ящиков, подошла к двери, провела по ней рукой. Потом оглянулась на Людмилу.

— Вот она. Дверь сама решает, кому открываться. Попробуй её открыть. Я почти уверена, у тебя получится, иначе не привела бы тебя сюда.

Жилетт прислонилась плечом к косяку. Людмила дотрагивается до двери, на ощупь она оказывается шершавой, древней, узловатой. Её пальцы бегут по двери, она улыбается, такое чувство, будто ощупываешь пациента. Дверь показалась на ощупь тёплой. "Ну что ж, Людмила, дверь ты ещё не осматривала". Проводит по полукруглому верху, ощупывает петли старой работы, ковка, видны следы молота. Подбирается к ручке, нежно гладит её, давит вниз, и звучит мягкий щелчок. Она вопросительно оборачивается к Жилетт. Та смотрит, как она исследует дверь медленно, с чувством, почти с нежностью. Как пальцы касаются старого дерева, металла. Когда раздаётся щелчок, она чуть склоняет голову, улыбается.

— У тебя всё получилось. Ты не разучилась слушать. А это главное.

Людмила потянула дверь, та подалась, со скрипом, открылась в темноту, откуда потянуло сквозняком и запахом сухих трав. Жилетт выпрямилась, взяла лампу с ящика и шагнула в проём первой. Людмила немного поколебалась, шагнула за ней и оказалась на небольшой площадке. Неровные неясные тени плясали по стенам, они завораживали, от них голова Людмилы шла кругом.

— Осторожно, здесь ступеньки. — Голос Жилетт отражался откуда-то сверху.

Людмила нащупала перила, поставила ногу на ступеньку и стала подыматься по лестнице. Шаг, другой. Шаги давались с трудом, точно Людмила шла в воде. Ей начало казаться, что они поднимаются на какой-то небоскрёб и это будет продолжаться вечно. Пляска теней по стенам вокруг будет продолжаться вечно, а она будет подыматься по деревянной скрипучей лестнице.

Но вот они пришли, щёлкнула щеколда, скрипнула дверь. Послышался далёкий шум городской улицы. Людмила почувствовала, как она попала в новое пространство. Но перед глазами рябили световые пятна, и она мало что могла рассмотреть вокруг. Запах дерева, чердака и чего-то ещё. Но постепенно зрение к ней возвращалось. Она огляделась по сторонам: скошенный потолок, балки скрещивались, убегая в темноту вверх. И впереди Жилетт что-то делала у стены.

Жилетт поставила лампу на пол. Прошла к окну, отодвинула засов и распахнула дверцы с венецианскими ставнями, наклонные планки которых заходили друг на друга. Они распахнулись на небольшой огороженный балкон, сбоку которого сбегала вниз лесенка, невесомо вьющейся по стене. Ворвался холодный воздух, шум листвы, где-то вдалеке залаяла собака. За окном обнаружился старый город. Черепичные крыши, шпиль костёла и дымка вечерних улиц, залитых янтарём огней. Эти реки сливались в гул, он ошарашил Людмилу. Она подошла к Жилетт, стоящей в проёме окна, и обняла её за талию.

— Это что за город?

Жилетт положила голову ей на плечо, и Людмила прижала её к себе. Они смотрели на город, крыши, трубы, марево улиц. В голове Людмилы больше не было мыслей, она просто созерцала город, ощущая тепло Жилетт рядом. Она больше не боялась, не опасалась, её тело расслаблялось. Оно чувствовало себя дома, хотя это казалось ей странным. Определённо они не были дома. Или?

— Говорят, это Гданьск. Но не тот, что на картах. Старый город, который помнит, как пахнет морем и смолой. Крик чаек... я когда здесь жила... Пока меня не нашла она... — Жилетт умолкла, и лишь ветер шевелил её длинные волосы, разбросанные по толстовке, бросая то и дело их в лицо Людмиле. Они молчали и смотрели на город.

— Видишь шпиль? — она накрыла ладонью руку Людмилы у себя на плече. — Там, внизу, есть трактир "Серый кот", где подают пиво с мёдом и горячий хлеб, лучший гусарский ликёр и самую правильную селёдку. Хозяйку зовут пани Ядвига. Ты ей понравишься. Мы могли бы спуститься… если не боишься потеряться во времени.

Людмила продолжала смотреть на огни незнакомого вечернего города, о существовании которого она ещё сегодня, когда ехала домой в душной электричке, не подозревала. Ей было страшно, а вдруг это какие-то галлюцинации? Но ужасно интересно, а что там за город? И что за трактир? И почему "Серый кот"? И в чём заключается правильность селёдки? Селёдка это... просто селёдка? И как может быть неправильная селёдка?

— Ничего, что я в халате? — Если бы она знала, то оделась бы... Но если бы она знала, она никуда не пошла бы... Серьёзные врачи не шастают по другим мирам полуголыми... Она снова рассмеялась над своим безумным внутренним диалогом.

— Ничего. В халате даже лучше. — Жилетт ухмыльнулась на её плече. — Никто не привяжется.

Жилетт притянула к себе Людмилу крепче, а та рассмеялась в ответ.

— И вправду... Веди меня, о мой Вергилий!

Они спустились по чугунной лесенке. Людмиле пришлось преодолеть свой страх высоты, сначала выйти за Жилетт на небольшой балкончик, потом ступить на хлипкую на первый взгляд лесенку. Но она справилась. Внизу их ждала каменистая мостовая, влажная после летнего дождя. Фонари уже зажглись, и их разноцветный свет причудливыми пятнами отражался на мостовой. Жилетт накинула на плечи Людмилы платок поверх халата, тёплый, с каким-то рисунком, и откуда он только взялся у неё в руках? Людмила взяла его, не задавая вопросов.

— Держи. Чтоб не замёрзла. Трактир тут недалеко, мой любимый. Зайдём?

Укутавшись в платок, Людмила согласно кивнула. Озираясь по сторонам, она шла за Жилетт. Они прошли улицу, потом свернули в тёмный переулок, потом ещё в один. Они остановились у старого покосившегося здания, его окна мерцали тусклыми огнями. Оттуда слышался гул приглушённых голосов, запахло едой. Жилетт толкнула толстую деревянную дверь внутрь.

В лицо им пахнуло теплом с запахом хлеба и хмеля, теплом потрескивающего камина. За стойкой стояла седая женщина в переднике, с зачёсанными назад в тугой клубок волосами. Увидев Жилетт, она всплеснула руками.

— Магда! I przyszłaś tutaj! Dobry wieczór!

Жилетт улыбнулась ей, помахала рукой, взяла Людмилу за руку и повела к столу в углу, под деревянной лестницей, которая, поскрипывая на всех ступеньках, вела наверх. Отодвинула стул от стола, на который усадила Людмилу. Сама же села напротив, положив подбородок на руки, и стала внимательно разглядывать её. На лице Людмилы была смесь выражений недоверчивого изумления, ошарашенного любопытства. Жилетт понимающе улыбнулась ей.

— Горячий хлеб с мёдом и тёмное пиво, это лучшее, что есть в обоих мирах. Я тебя сюда притащила, а сама не знаю, насколько мы задержимся. Время здесь течёт нелинейно. Можем вернуться, а нас не будет минуту. А может, вернёмся через год. И я втянула тебя в это, не спрашивая. Ты готова рискнуть? — Жилетт вопросительно посмотрела на Людмилу.

Людмила оглядела трактир, вдохнула незнакомый запах еды, её ноги мёрзли под столом. Потом она оглядела Жилетт: толстовка, чёрные волосы, разметавшиеся на плечах, округлое лицо, чуть приоткрытые алые пухлые губы. Она начала тонуть в её чёрных глубоких глазах, и вопрос, который вертелся в сознании, всплыл на поверхность.

— Магда?! Кто ты? Это место, время… Я буду хлеб с мёдом… пиво нет, мне завтра на работу… или через год… — Людмилу догнало шоковое состояние. Пока они шли, она отвлекалась на другие вещи. Но теперь она пыталась разобраться, что с ней происходит. Улыбка Жилетт замерла, она посмотрела сквозь Людмилу куда-то в даль. Некоторое время спустя она ответила.

— Кто я? Для того, кто стоит на границе между мирами, сложно иметь одно имя. Там я Жилетт. Тёмная половина дома, где Зинаида командует парадом. Но в этом городе… меня зовут Магда. Звали когда-то. Просто Магда, которая иногда провожает заплутавших... Работа… Она подождёт... Сначала жизнь, потом работа.

Жилетт отломила кусок хлеба, макнула в мёд и протянула Людмиле. С него тягучая капля упала на стол, оставляя за собой тонкую нить.

— Попробуй. И скажи: это по-настоящему вкусно?

Людмила взяла хлеб, откусила кусочек, стала жевать. Ещё одна тягучая капля сорвалась и тонкой нитью упала на стол.

— Очень вкусно! А как мне тебя называть: Жилетт или Магда? — Людмила протёрла пальцем нижнюю губу, но всё равно осталось ощущение липкости на губах и пальцах.

— Называй как хочешь. — Жилетт улыбнулась, мягко откусила от хлеба с мёдом, жуя, смотрела в камин, о чём-то задумавшись. Потом повернулась к Людмиле.

— А ты — как хочешь, чтоб я тебя называла? Просто Людмила? Или есть имя, которое звучит, когда никто не слышит?

Людмила опустила взгляд, и что-то в ней отозвалось, зашевелились воспоминания, о которых она не подозревала. Или просто забыла о них, похоронив под годами взрослой женщины, но было время, когда её ласково называли иначе. И оказалось, все эти годы ей этого не хватало.

— Есть, наверное… только не смейся… Малыш.

Жилетт посмотрела на неё внимательно, тяжёлый взгляд тёмных глаз окутал Людмилу. Потом взгляд потеплел, края губ тронула улыбка. У Людмилы появилось чувство, точно она сдала экзамен. Но какой и по какому предмету? Жилетт повторила почти шёпотом:

— Малыш… Пойдёт. Если ты этого хочешь. Так что за столом "У серого кота" ты не Людмила Сергеевна. Ты Малыш. А я Магда. Договорились?

Людмила чуть слышно выдохнула.

— Договорились... А ты... Живая? — Вопрос слетел с языка быстрее, чем Людмила успела об этом подумать. Она сама не знала, почему она это спросила. И готова ли она услышать ответ?

Жилетт посмотрела на неё так, будто она взвешивала каждое слово, которое хотела сказать. Отложила хлеб, облизала пальцы неспеша, с некоторой ленцой. И усмехнулась уголком рта, но в глазах плескалась бездна пасмурного моря.

— Живая настолько, насколько может быть живой та, кого уже однажды закопали. Я из Гданьска, но в тот Гданьск мне дороги нет. Я девочка, которая не сгнила, тень, которая помнит, как пахнет море и как кричат чайки.

Жилетт взяла другой кусочек хлеба, макнула его в мёд, и новая тонкая нить протянулась между столешницей и чуть пухлыми, нежными губами. Людмила смотрела, как Жилетт жуёт хлеб с мёдом. Тоже макнула хлеб в мёд, и золотисто-жёлтые нити потянулись и к её подбородку.

— А как ты оказалась у Зины? — прожевав и проглотив кусочек хлеба, спросила Людмила.

Жилетт опустила глаза, потом взяла кружку с тёмным пивом и сделала несколько долгих глотков. Поставила кружку обратно на стол. Ответила задумчиво, её голос звучал глухо.

— Однажды шестнадцатилетняя Магда стояла в три часа ночи на мосту там... — Жилетт махнула неопределённо рукой. — И вдруг из темноты вышла женщина в тёмном, руки в карманах, чёрные джинсы, берцы... Она мне сказала: "Такие, как ты, не тонут. Такие, как ты, хранят ключи."

Она помолчала, потом продолжила.

— Я умерла для всех, кто меня знал. В Гданьске, два года назад. Официально несчастный случай. Неофициально… — Коснулась пальцами ключа под лифчиком. — Я нашла дверь, которую не надо было трогать. И провалилась. Туда, где дом это не просто дом, а перекрёсток. Зинка подобрала. Сказала: "Будешь моей тенью, пока не поймёшь, кто ты на самом деле."

Жилетт умолкла и сделала снова несколько глотков из кружки.

— Вот, собственно, и всё. Или хочешь узнать поподробнее?

— Не думаю, что мне этого хочется... Достаточно. Готова ли я услышать продолжение?

Людмила усмехнулась. Как у всякого врача, у неё было и своё кладбище, но она не была готова дальше продолжать разговор о жизни и смерти. Голова шла кругом, она пыталась собрать распадающуюся реальность воедино, и не была больше уверена, что сможет переварить ещё больше подробностей. Жилетт понимающе кивнула.

— Мы доели хлеб. Пойдём, покажу тебе Гданьск с самой красивой стороны. Ночной.

Жилетт толкнула дверь трактира, в лицо ударил влажный морской ветер, смешанный с запахом жареных каштанов, и где-то вдали, за поворотом, послышался смех и музыка. Она шагнула вперёд, чуть обернувшись, проверяя, идёт ли Людмила следом. Мостовые уже высохли, отдавая дневной жар, луна в небе сияла, облака лениво огибали её с боков. Жилетт повела Людмилу переулками, мимо спящих кошек, слепых домов, под арками, по бокам которых трепетало пламя свечей в нишах.

Она шла впереди, чуть покачивая бёдрами, ловко лавируя между рыночными лотками, там торговали янтарём, сушёной рыбой и вязаными носками. На углу она остановилась, ветер с моря потрепал её волосы, потом она взяла Людмилу за руку и повела к маленькой площади, где под навесами горели огоньки, пахло карамелью и каштанами, играл старый шарманщик. Людмила послушно шла следом за ней. Жилетт подошла к старику с лотком, на котором россыпью лежали горячие каштаны, по бокам лежали бумажные кульки с ещё тёплыми каштанами. Она взяла один из них.

Потом они вышли на набережную. Чёрная вода ласкала слабыми волнами камни, в ней отражались цветные огни пустых улиц. Забытые шлюпки покачивались, стукая бортами о причал. Послышался далёкий вскрик чайки. Жилетт остановилась, окинула взглядом акваторию, почистила каштан, ловко, одним движением пальцев, кинула скорлупки в воду, задумчиво смотрела на них, как они маленькими лодочками качались на воде. Щёки у неё раскраснелись от морского ветра.

— Чайки… — усмехнулась она тихо. — Чайки это души рыбаков, которые не вернулись. Так бабка говорила. Кричат они потому что ищут дорогу домой, а берег всё время другой.

Людмила подошла к Жилетт. Или к Магде? И тоже стала смотреть, как в чёрной воде лениво покачиваются скорлупки. Они стояли, молчали, смотрели на воду. Жилетт почистила ещё один каштан, протянула Людмиле, ещё тёплый, лущёный.

— Хочешь к воде? Я знаю спуск, где никто не ходит. Там камни, тишина и море близко.

Людмила встряхнула головой и криво улыбнулась.

— Только не говори, что там твоя могила. Пошли, я искупаюсь и подставлю голову ветру. И я хочу, чтобы ты была рядом, Магда. Даже если это твоя могила.

Жилетт усмехнулась, потом молча взяла её за руку и повела к лестнице, скрытой за поворотом. Каменные ступени круто спускались к воде, между ними пробивалась трава, а внизу плескалось море, серое, бесконечное, живое. Она села на широкий плоский камень прямо у кромки воды, подогнула ноги, обхватила колени руками. Толстовка распахнулась, ветер стал трепать волосы, её лицо приобрело беззащитное выражение. Рядом стояла Людмила и оглядывала набережную. Луна отражалась в тёмной воде, вдали виднелся холм, залитый янтарными огнями города.

— Нет тут моей могилы. — Её голос срывался от ветра. — Никто меня не хоронил. Я просто исчезла из той жизни. А вот память… тот Гданьск закопан. Остался только этот, где мы сейчас.

Посмотрела на воду.

— Искупайся, если хочешь. Море здесь оно же и есть чистилище, только прощает быстрее, чем люди. — Подняла на неё глаза — в них светилось что-то древнее, нежное.

— Ты как чайка — прилетела и села там, где другие не сядут.

Людмила последовала совету. Голова шла кругом, и купание в холодном ночном море было именно тем, что могло привести её в порядок. Сбросив халат, она зашла в прохладную вспененную воду. Небольшие волны то толкали её к берегу, то тянули в тёмную пучину обратно. Холодная вода явно пошла ей на пользу. Она резко окунулась, потом вынырнула, вскрикнув, отдышалась, пригладила волосы. Жилетт наблюдала за ней с улыбкой, сидя на большом плоском камне. Людмила вышла, вытерла лицо платком. Села рядом с ней в чём была. Чайки не стесняются.

— А ты исчезла от кого-то или чего-то? Почему ты сбежала?

Жилетт смотрела на Людмилу, собираясь с мыслями. Потом отвела взгляд к морю и начала говорить негромко, будто разговаривая с камнями и чайками.

— От себя. От той версии, которая осталась по ту сторону. Я искала одну дверь, старинный портал в башне Святой Катажины. Легенды говорили, что сквозь него можно увидеть тех, кого потерял. Я хотела увидеть маму. Увидела. То, что вышло по ту сторону, пришло за мной. Догнало в подворотне. Всё тело в синяках, и душа в кровь. А Зина... Она просто шла мимо. Подняла. Сказала: "Ты теперь не туда смотришь. Пойдём." Я пошла. И осталась.

Жилетт зарывала пальцы в гальку, сжимала их и разжимала. Людмила просто молчала рядом, не зная, что на это сказать. Она немного продрогла от прохладного ветра.

— Ты первая, кому я это рассказала целиком. — Посмотрела на неё Жилетт мокрыми от слёз глазами, со слабой улыбкой на устах.

— Да, мамки они такие… — Людмилу передёрнуло от воспоминаний о своей мамаше. — Успокой, Господи, её душу, — прошептала она привычно. И положила руку на плечо Жилетт. — Мамаши дали нам жизнь, но и цену назначили. — Они сидели и смотрели на море, каждая думая о своём. Потом Людмила замёрзла и начала одеваться.

— Аминь… — тихо прошептала Жилетт, эхом на её слова.

Плескались волны по песку, вдалеке протяжно вскрикивали чайки, шумел ветер. Потом Жилетт легко вскочила, встряхнула с себя пыль и мелкую гальку. Помогла Людмиле натянуть халат, провела ладонью по её спине, стирая пыль и песок.

— Одевайся, Малыш. Я знаю место, где подают такой горячий глинтвейн, что от него оттаивает душа даже у тех, кого уже закопали. И ужин настоящий, гусарский, с мясом, которое тает во рту. Сегодня я тебя в обиду не дам, ни морю, ни памяти, ни маме.

Её голос снова звучал бодро и весело. Хлопнула Людмилу по мокрому плечу по-товарищески.

— Пошли, чайка. Мой край, мои правила. А завтра разберёмся, от чего ты готова оттаять насовсем.

— Да. Наши мамаши пусть остаются тут, на берегу. Они найдут общий язык. — Людмилу била дрожь. Она оглядывала пляж. Вскрики чаек теперь навевали тоску. Порывы ветра стали более пронзительными и холодными. — Веди меня к глинтвейну, я замёрзла. Пошли, пошли!

Жилетт обернулась к морю, долго куда-то вглядывалась, потом махнула рукой, и тонкая улыбка блеснула на её губах.

— Да и чёрт с ними! Пошли, я тебя отогрею так, что про всё забудешь. У нас есть глинтвейн, и есть два часа до закрытия трактира. Я Магда, я проведу.

Они петляли по переулкам, по узким старым улицам, камни мостовых, которые могли наверняка рассказать много интересных историй, они многое повидали. Особенно странной была одна улица. Она была безлюдной, но не это делало её тревожной, нехорошей, даже страшной. Вдоль неё стояли высокие остроконечные дома. Их окна находились на разных уровнях. Одни окна были забраны решёткой, другие забраны цветными стеклами. Перед ними в каменных садиках чахли растения. В одном доме на окнах были развешаны старинные куклы, в другом стояло множество растений, не разберёшь, то ли живые, то ли искусственные. Казалось, хозяева домов говорили, мы живые, иди к нам, но почему-то хотелось от них бежать. Людмила и Жилетт не сговариваясь ускорили шаг, сжав крепче руку друг друга. Скоро они вышли на небольшую площадь, на которой располагалось несколько трактиров. Дышать сразу стало легче.

Жилетт толкнула дверь трактира на углу площади. Они попали в низкий, прокопчённый зал, где пахло гвоздикой, апельсинами и жареным луком. За столиками сидели несколько человек. Негромко играл аккордеон. Она усадила Людмилу за столик у камина, дала ей с соседнего стула плед, исчезла на минуту и вернулась с двумя высокими кружками, от которых валил пряный пар. Пока она ходила, Людмила укутала свои ноги пледом.

— Ну вот. — Жилетт подняла кружку. — За то, чтобы мы обе оттаяли от этого всего. Твоё здоровье, Малыш. И за этот вечер, которого у нас никто не отнимет.

— За твоё здоровье, Магда. — Людмила пригубила горячий крепкий напиток.

Тепло разлилось по всему телу. Навалилась усталость. Людмила клюнула носом раз-другой, потом встряхнула головой. Но сонливость снова одолела её. Так они сидели, молчали, грелись у огня. Они нежились и жмурились в тепле, как кошки с улицы, каковыми они в сущности и были, только что не мурлыкали. Дрёма подкрадывалась к ним, и сопротивляться ей становилось всё труднее и труднее. Жилетт медленно поставила кружку на стол. Камин потрескивал. Аккордеон затих, потом начал играть новую мелодию.

— Знаешь, я думала, ты спросишь. Про Зинку. Про шкаф. Про всё. А ты молчишь. И это самое лучшее. — Жилетт чуть улыбнулась и обхватила свои плечи руками.

Людмила помолчала некоторое время, слушая, как потрескивают дрова в камине. Потом негромко сказала:

— А чего спрашивать? Я же не первый день на свете живу. Не ожидала, что у нас дома домина с подвалом и подмастерьем, но Эдик всегда был оригиналом. — Она улыбнулась. — Строит из себя крутого... а может, он и крут... Но я-то помню его совсем другим. — Улыбнулась детским воспоминаниям. — А про её тёмные дела ты вряд ли мне расскажешь. Хотя мне, конечно, интересно.

Людмила сделала глоток из своей кружки. Жилетт улыбнулась.

— А тёмные дела... Да нет там ничего тёмного, Малыш. Есть кожа, есть тишина, есть доверие. И есть Зинка, которая знает, где нажать, чтобы человек выгнулся, но не сломался. Всё остальное просто страшные сказки для тех, кто не пробовал.

Посмотрела в камин, задумалась. Нахмурилась. И снова взглянула на Людмилу.

— Если захочешь попробовать, я покажу. Без шкафа. Без инструментов. Просто расскажу, как это, быть в руках у того, кому доверяешь. А не хочешь, и не надо. Мне и так хорошо.

Людмила вспомнила содержимое шкафа. Помотала головой. Потом сделала глоток.

— Я другие дела имею в виду: что она тёмными тропами ходит, на маяк может попасть, тебя вот нашла. Кожа и плети это всё внешний антураж.

— Тёмные тропы, говоришь... Ну да. Она по ним ходит. И меня водит. И я сама уже научилась немного. — Усмехнулась Жилетт. — На маяк мы вместе ходили. Я и Зинка. Она мне показала дорогу, когда я готова была. А теперь я могу сама. И других водить.

Жилетт взяла свою кружку со стола, сделала глоток и осторожно поставила её обратно. Потом стряхнула рукой невидимые крошки со стола.

— А знаешь... Мне страшно иногда, что это всё сон. Что я проснусь в своём подвале, на матрасе, и ничего не было. Ни Гданьска, ни тебя, ни чаек. Ни "Малыша". Только ключи на цепочке и тишина. Не хочу так проснуться.

Она замолчала, явно собираясь с мыслями.

— Но если это сон, пусть он длится бесконечно. — Жилетт взглянула на Людмилу своими тёмными глазами, полными печали, в которых можно было утонуть.

— Нет, это не сон. Я твой Малыш. И... — выдохнула Людмила.

Она не знала, как выразить то, что она чувствовала. Слова не подходили для этого. Она молчала и смотрела в свою кружку.

— Ты будешь пахнуть лавандой и дымом. И я тоже. Мы будем пахнуть одинаково. — Жилетт встала, взяла сонную Людмилу за руку, погладила её и потянула за собой.

Людмила другой рукой быстро допила глинтвейн, поставила кружку на стол, вытерла тыльной стороной губы. Встала и пошла за Жилетт по лестнице наверх в мансарду. Ступени прогибались и скрипели под их весом. Жилетт толкнула дверь мансарды плечом. Та поддалась с тихим скрипом. Они вошли и огляделись: скошенный потолок, балки, печка дышала жаром. Там стояла широкая кровать, заправленная льняным бельём, пахнущая лавандой и деревом. Жилетт стянула толстовку, бросила её на пол. Ключ на цепочке полетел туда же.

— Ну вот. Наш номер люкс. Звёзды не обещаю, но печка тёплая, и простыни сухие.

Села на край кровати, стянула шортики, без спешки, подцепив их большими пальцами. Затем лифчик. Тоже бросила их на пол к куче. Взяла со столика початую бутылку с янтарной жидкостью, заполненную на три четверти, вытащила пробку зубами. Сделала глоток прямо из горла.

— Раздевайся, Малыш. Тут тепло.

Подошла к Людмиле, которая стояла в дверях, топчась на месте, оглядывая комнату. Протянула ей бутылку. Стянула платок с её плеч и положила его на спинку стула. Потом помогла ей скинуть халат, одним движением сбросила его на пол. Бикини полетело туда же. Людмила сделала глоток из бутылки и посмотрела в её тёмные глаза. Потом прикоснулась своими губами к её пухлым губам. Жилетт приняла поцелуй. Медленно, открыто, не прячась. Её рука легла на талию Людмилы. Оторвалась на мгновение, убрала бутылку и снова коснулась губами, уже смелее, теплее. Людмила закрыла глаза. Рука Жилетт скользила по обнажённой спине Людмилы. Людмила тоже гладила Жилетт по спине, по бокам. Их губы сплелись в долгом поцелуе. Жилетт оторвалась на миг, чтобы перевести дух, и прошептала почти в самые губы Людмилы, хрипло и сбивчиво:

— Вкусная. Коньячная. Моя. Знаешь, чего я сейчас хочу? — Жилетт снова прильнула к губам Людмилы.

Не отрываясь, Жилетт потянула Людмилу за руку. Повела к кровати. И повалилась вместе с ней на матрас. Посмотрела ей в глаза.

— Хочу так. Чтобы ты спиной ко мне. Чтобы я тебя обнимала, и никуда не надо. Печка трещит, чайки молчат, а ты тёплая. Живая. — Уткнулась носом ей в рыжие кудри.

Жилетт обняла Людмилу, та закрыла глаза и понежилась в её объятиях. Жилетт наклонила голову, коснулась губами плеча Людмилы, легко, почти невесомо. И замерла. Людмила, наслаждаясь покоем, положила руки на её руки и прижала к себе. Жилетт закрыла глаза, чувствуя, как руки Людмилы накрывают её собственные. Тихо выдохнула, утыкаясь носом в тепло её шеи.

— Малыш. Как же с тобой хорошо. В подвале тихо. А тут печка, коньяк, ты. И не хочется никуда уходить. Мы как две кошки. Переплелись клубком и греемся. Если бы кто увидел, не поверили бы.

Жилетт чувствовала, как дыхание Людмилы становится ровным, глубоким. Тело расслаблялось, прижимаясь к ней. Она не шевелилась несколько минут, слушая, как огонь догорает в печке, как ветер гладит крышу, как спит её Малыш. Закрыла глаза. Провалилась в сон следом за ней.

По стенам мансарды скользил свет маяка, проникший через небольшое оконце. Он освещал двух женщин в кровати, спавших в обнимку. Полупустая бутылка коньяка на жёлтом ковре то вспыхивала в луче маяка, то исчезала во тьме. В углу мерцала чугунная печка, тихо потрескивая дровами.